На краю бездны нет головокружения,
и пульс не дрожит перед концом пути;
душа уже уступила собственному катаклизму,
задолго до того, как тело начертило свою судьбу.
Прыжок — лишь безжизненная формальность,
эхо, ищущее собственную тишину;
тот, кто ещё при жизни предался смерти,
не боится ни пустоты, ни её высокой цены.
Сделай этот роковой шаг со спокойным умом,
ведь страх — роскошь тех, кто ещё чувствует;
последнее звено цепи разрывается,
пока мир не замечает очевидного.
И тогда пробуждается дремлющая вина,
когда воздух наполняется притворным плачем;
ищут слова, которыми так и не поделились,
для того, кто затерялся во тьме.
Мёртвые получают море цветов,
шёлковые венки и ароматы забвения;
на похоронах цветов в тысячу раз больше,
чем сердце почувствовало при жизни.
Ведь раскаяние — беспощадный огонь,
тяжесть, стремящаяся облегчить совесть;
об утрате красноречиво скорбят,
чтобы скрыть, что была лишь холодность.
Благодарность всегда была тонкой нитью,
голосом, который глохнет перед эго и шумом;
но прощение, обращённое к прошлому,
приходит, когда сердце уже ушло.
Не будет ни сладкого конца, ни света на берегу,
лишь сад запоздалого сожаления,
где цветок вины сияет ярче всего,
над могилой пустой мечты.